Новости

Драматург Михаил Дурненков о пьесе Викентия Брызь «Рашен Лалабай».

Большое хорошо просматривается с высокой точки. И в России такой точкой является Москва, где, как присыпка на куличе, возвышается Кремль, в котором, как известно на самой высокой башне сидит Путин, и смотрит двумя своими головами сразу в две стороны - в Европу и в Азию.

 

Но это, что называется, пример банального мышления, а вот если вы живете как драматург Викентий Брызь во Владивостоке, то иерархия панорамы на всю необъятную Россию открывается совершенно по другому. И этот вид не искажен мессианским покровительственным духом по отношению к своей стране, которым так быстро пропитываются люди искусства, живущие в столице, и который сгубил немало талантов, незаметно подменив им письменный стол на учительскую кафедру.

 

За чудовищным псевдонимом Викентий Брызь скрывается тишайшая и хрупчайшая драматургиня Виктория Костюкевич. Она живет и работает во Владивостоке, с друзьями и коллегами делает читки современных пьес, и как все мы, пытается сделать среду обитания для себя приемлимой.

 

В своих пьесах Виктория раз за разом пытается свершить неблагодарное дело, объять необъятное и написать пьесу «о России». И если в прошлогодней своей пьесе «Возлюбить ближнего» иглой, сшивающей пространство нашей страны, был поезд Владивосток-Москва, с до неприличия символичным названием «поезд №001 Россия», то в пьесе этого года «Рашен Лалабай» сшивается само время. Действие пьесы начинается с начала девяностых, и длится все нулевые. В пьесе есть Рассказчик, и он управляет размером этих «стежков», повествуя о жизни незадачливого жителя Владивостока Димы и его мамы. Как и в предыдущей пьесе Виктория использует те же жанровые инструменты - сатиру и гротеск, и надо сказать для той объемной задачи, которую ставит перед собой автор, это, наверное, наиболее подходящий способ рассказа. Еще Салтыковым-Щедриным заведенном отношении к реальности, в котором как в выпуклом зеркальце, которое клеют на свои машины автолюбители, криво, но без пропуска «мертвых зон» отражается вся окружающая нас действительность. Смешная до хохота, до закономерных судорог, до последующих рыданий и неминуемого запоя. Странные, дикие, невозможные персонажи, вроде греческого хора Бабок, местного авторитета по кличке Пися, галюциногенного похотливого Ленина, который непрошеным гостем вторгается в мозг главному герою, и многие другие, создают причудливое, но при этом весьма точное кружево времени. Даже удивительно, что столь юный автор смог так подробно передать ощущение диких времен эпохи девяностых, когда воздух дышал возможностями и таил опасности.

 

«Дима живет в городе, город стоит на краю, но быстро догоняет центральную Россию» - былинно начинает Рассказчик. Вообще былинный напев в этом деле неизбежен, если ты находишься во Владивостоке, откуда начинают разматываться бесконечные пространства, и если вы когда-нибудь ездили на поезде по России больше пяти дней (а я ездил неоднократно), то день на четвертый поневоле начинаешь раскачиваться и заводить свою речь издалека, поскольку, и время и пространство терпит, терпит, терпит….

 

Но при этом совсем небылинно развивается действие пьесы, хронотоп повествования разрублен на два огромных куска: 90-е и всё остальное, названное лаконичным Миллениум, внутри которых события несутся вскачь. Урки, по прошествию времени, сменятся на Промоутеров, но остальные персонажи, и любовь всей диминой жизни Надя, и Бабки, и тот же Ленин - все они без изменений перекочуют в новую эпоху, показывая тем самым, что Россия - это страна, в которой всё время что-то меняется в частностях, но ничего - глобально.

 

Пьеса заканчивается огромным монологом Димы, в котором он попытается подвести итоги своей жизни, но не удержится и уйдет в будущее, в котором его тоже ничего не ждет, в рождение ребенка, покупку телефона, курсы «счастливые родители», измену жене, в инстаграмм, в разреженную, с её градациями серого цвета, современную жизнь, которая начнется прямо в эту секунду, когда закончится его монолог. Былинное время заканчивается, и начинается какое-то другое. В конце, окончательно загрустивший Рассказчик, вздрогнет, проснется, снова начнет крутить ручку деревянной шарманки и скажет: «Дима жил в городе, город был на краю. Колчак здесь ночевал не один. А Моэм в столовой на ЖД вокзале год ждал заказанный борщ. Город лежал на берегу Японского моря, в которое много-много лет и спускал всю свою канализацию. Рыбы морщились и переставали тут нереститься. Люди морщились, но продолжали».

Наверх