Новости

«Ну что ты пишешь? Думаешь, такое не писали до тебя? Ишь ты, морда»

Вика Костюкевич, она же Викентий Брызь, пишет про ощущение времени. Когда читаешь ее пьесу, смотришь читку, кажется, что это время тебе по венам пускают. Говорить с Викой о ее тексте – тоже впускать в свои клетки ее восприятие действительности – гротескное, чудаковатое, абсурдное. Хрупкая Вика несет в себе огромный мир – он реален, очень реален и очень страшен. Но Вика умеет о нем говорить с любовью и юмором.

 

Прочитала твою пьесу, и мне захотелось открыть карту России. Я «проехалась» по ней от Москвы до Владивостока. Как в «Возлюбить ближнего», только в обратную сторону. Такое иррациональное ощущение огромной преогромной территории абсурда. Скажи, почему тебе важно выполнять сложную, страшную задачу – сшивания этого пространства воедино? А в «Рашен Лалабай» это еще и сшивание времени, как написал Михаил Дурненков.

У Михаила всегда получается найти более точное определение, чем у меня самой.  Проанализировать написанное грамотно – не могу. Все-таки не хватает театрального образования да и опыта. Про цели мне сложно говорить тоже, я скорее пишу ощущения времени. Хотелось мыслить глобально в границах одного персонажа, создать «Одиссею», в которой герой будет не суперменом, а такой вялой вафелькой. Ильей Муромцем, который так и не проснулся. В герое «Рашн Лалабай» есть революционный потенциал, но его съедают обстоятельства, и он продолжает, и продолжает свой вечный сон наяву. Смерть – лучшее, что я могу для него сделать.  А отправной точкой стали воспоминания о детстве, когда батя перегонял японские машины из Владивостока в Якутск на продажу и по дороге его «щемили» рэкетиры. Начала писать текст про 90-е и не заметила, как он шагнул сначала в миллениум, а потом и в наше время. Очнулась, когда в сюжете вылезли коллекторы.  Но «Рашн Лалабай» это все-таки не точная калька отечественной истории, а параллельная действительность, которая имеет много точек пересечения с нашей.  

«Лалабай» - это как «Ла-ла Ленд», только Лалабай?

Скорее это песня, которая у меня играла в голове, пока я писала текст. Как саундтрек. «Russian Lullaby» переводится как «Русская колыбельная». А когда в тексте в качестве персонажа появились злобные Бабки, все окончательно встало на свои места. Я как раз узнала, что в настоящих колыбельных, в их русском понимании творится такой арт оф трэш! И серый волчок, который приходит и кусает за бочок, это еще самое мягкое пожелание ребенку на ночь. В основном там про смерть, поминки и прочее. Так что все сошлось и саундтрек, и персонажи, и смыслы.

Ты знаешь художника Рината Волигаси? Это у которого бабки кормят голубей, а голуби – маленькие динозавры.

 Да-да, припоминаю такую картину. Еще подходят работы Василия Ложкина.

Ты вплетаешь в пьесу свои личные страхи. Кроме голубей, которых, я знаю, ты боишься, есть что-то, что тебе самой не давало покоя? Головы с шишкой ты боялась? (логотип телекомпании «ВИД»)

А разве головы с шишкой можно не бояться? Мне всегда казалось, что это Ельцин, только мутант. Сейчас могли бы тоже такой придумать. А может скоро и придумают и перед «Вестями» начнут показывать.

Как ты считаешь, в твоих пьесах «Возлюбить ближнего», «Рашн Лалабай» больше страха или любви по отношению к тому пространству, которое ты сшиваешь? Как бы тебе хотелось думать?

Пространство, если под ним понимать Родину, ни в чем не виновато.  Пугает мракобесие и что всегда есть кому его помножить и подкормить. Я не против религии, веры и всего подобного. Это личное дело каждого человека. Вижу, что людей очень легко сегодня разделить на враждующие стороны: на таких и не таких. И как легко, и быстро «не такие» превращаются в изгоев. Конечно, я боюсь за людей, за будущее, да и за настоящее тоже, иначе и не вышло бы ничего написать.

В прошлом интервью ты мне рассказывала, что «кортанов» (персонажи пьесы «Возлюбить ближнего») ты придумала в последнюю очередь. А когда появились Бабки, которые как раз такие «иглы» в этом сшивании времени и пространства?

Бабки как сквозной персонаж тоже пришли не сразу. Я этот текст несколько раз переписывала. В итоге от первоначальной истории осталось только имя героя - Дима. Серьезно.

Ты на «Любимовке» мне рассказывала, что пишешь пьесу, что это будет один голос. Ты по-прежнему считаешь, что это для формы моноспектакля? Один голос? Один человек?

Поездка на «Любимовку» мне очень помогла и многое изменила. Как раз после «Любимовки» и ожили Бабки, а пьеса перестала быть моно.  

Рэп – ты слышала его, когда писала? (жанр пьесы «Рашн Лалабай» - Рэп)

Рэп не слышала, скорее ритм. Тынц-дынц, ты-дынц, ты-дынц.

А еще мы говорили про то, что у каждого драматурга есть сверхзадача – принести в театр что-то новое, чего еще не было. И ты мне говорила, что чувствуешь, что в твоей пьесе оно есть. Когда дописала – утвердилась в этом ощущении?

Сложно сказать про новое. Я очень критически отношусь к своим текстам. Всегда боюсь написать и узнать, что такое уже было. Меня такой голос сопровождает, противный и скрипучий: «Ну что ты пишешь? Думаешь, такое не писали до тебя? Ишь ты, морда».  

Как ты понимаешь, что пьеса закончена?

Я бы могла писать ее и дальше, пришивая к тексту все новое и новое. Благо, мракобесия вокруг хватает, каждый новый день что-нибудь да подкидывает. Очень плодородное пространство у нас и пока персонаж в нем находится, происходить с ним может что угодно и сколь угодно долго. Но пьеса должна успеть не утомить.

Как дела с твоим проектом «The Драма»? В прошлом интервью ты сказала, что во Владивостоке не опознают Сигарева и Вырыпаева. Как сейчас ситуация?

Проект «The Драма» прекрасно себя чувствует. Читки стараюсь проводить каждый месяц. За год пришли к полноценным обсуждениям текстов. Сначала говорили робко и коротко, но теперь все уверенней. Есть люди, которые не пропустили ни одной читки. А еще во Владивостоке начали говорить о современной драматургии. Прошел цикл лекций на эту тему. Им занимается молодая девушка Арина Егидарева. По скайпу одну лекцию провела театральный критик и куратор «Любимовки» Анна Банасюкевич. Спасибо ей за это. Прямо сейчас вместе с Театром Молодежи составляем программу первого Дальневосточного фестиваля читок. Пригласили все действующие театры Приморья и Хабаровский ТЮЗ, который в этом году получил «Золотую маску». Пользуясь случаем, еще раз поздравляю с наградой.

Тебя во Владивостоке опознают как драматурга?

Я, так скажем, работаю над тем, чтобы опознавали и тексты, и меня. Главное, что о современной драме во Владивостоке заговорили.

Можешь предложить какой-то образ из нашей реальности самой настоящей, который останется вот таким емким символом времени? Что у нас вместо головы с шишкой?

Их много. Это запертые пожарные выходы в торговых центрах. Это наклейки «Можем повторить» на задних стеклах автомобилей и православные активисты с банками мочи в руках. Или 65 закрытых за последние пару лет в Приморье библиотек. Библиотеки закрываются, а конторы «Микрозаймов» открываются. Как будто нам всем пытаются что-то сказать.

Ляля Кацман

Наверх