Новости

Юлия Поспелова: «В театре можно всё»

Сотрудник редколлегии Юлия Шумова побеседовала с автором победившей в номинации «Весь мир» пьесы «Лёха» Юлией Поспеловой.

(фото из личного архива)

ЮЛИЯ ШУМОВА: Давайте начнем с пьесы «Лёха», с которой вы вышли в финал «Ремарки». Откуда возникла идея стихотворной формы?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я не думала над формой специально. Возникла первая строчка «Мой дед говорил: что с меня взять – только анализы. Да, так мой дед говорил: что с него взять – только анализы». И появился ритм. А потом текст как-то сам себя написал.

ЮЛИЯ ШУМОВА: История «Лёхи» - реальная история?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Да, у героев истории есть реальные прототипы. Это история про любовь моего «приемного» деда к моей бабушке. Они познакомились, будучи уже пожилыми людьми. И там была прямо любовь-любовь. Искрило прямо. И дед действительно просил у моего отца синие таблетки. Но дело, конечно, не в таблетках. Я вот думаю, может быть, настоящая любовь возможна именно в старости. Когда уже терять нечего, когда можно выбрать того, кого действительно хочешь. Никакой выгоды, никакого расчета. Плевать, что она толстая и седая, что у нее трое детей и два бывших мужа. Тебя ее именно такую и надо.

ЮЛИЯ ШУМОВА:  Сам Леха, получается, ваш отец. Почему пьеса названа его именем, хотя этот герой в пьесе по сути вообще не фигурирует? Ну, не считая того, что дед его дважды упоминает.

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Это фигура умолчания. Пишем «Лёха» - читаем «любовь». Каждый раз, когда дед в тексте говорит «Лёха», он как бы говорит «я ее люблю». Кодировка такая, понимаете? Ну, чтобы не прямым текстом.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Как давно вы пишете пьесы и как вы к этому пришли?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я с детства пишу, что-то несущественное – стишки, рассказики. Первую пьесу я написала в 2012 году. Я тогда работала в музее, занималась наукой. И в какой-то момент я почувствовала, что хочу заниматься чем-то другим.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Возникла какая-то острая необходимость писать или вы просто решили попробовать себя в драматургии? Хотелось о чем-то высказаться?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я понимала, что я допишу диссертацию и наукой больше заниматься не буду. Сидеть в архивах и библиотеках круглые сутки мне было скучно.  Я занималась экономической историей 18 века. Цифры-цифры. Баланс. Товарооборот. Импорт-экспорт. Я первую пьесу написала, потому что каким-то ноябрьским тухлым днем сидела на работе, экскурсий не было, и я в интернете наткнулась на нобелевскую речь, по-моему, Гарольда Пинтера… кажется это он был. И он описывал свой процесс рабочий. Он говорил о том, что слышит голоса, слышит какую-то фразу, и пытается понять, угадать, кто ее произнес. Потом прислушивается. Может между тем, кто произнес эту фразу и ещё кем-то завяжется разговор. Потом пытается понять, где это происходит, какие отношения между этими людьми. Когда я это прочитала, я подумала – фигня. Я подумала «фигня» и решила попробовать. Думаю: «надо что-нибудь услышать». Какая-то фраза появилась, и придумалась история…

("Ремарка"-2016. Читка пьесы Ю. Поспеловой "Лёха". Режиссёр - А. Горбатый. Фото Д. Пичугиной)

ЮЛИЯ ШУМОВА: Какая это была пьеса?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Пьеса называлась «Герой на фоне дерева». Я ее отправила на «Евразию» к Коляде и она попала в лонг-лист. Я подумала, что если получилось, надо продолжать, ну, и увлеклась. А потом «Любимовка» и другие конкурсы…

ЮЛИЯ ШУМОВА: Театром вы активно интересуетесь, раз начали для него писать, или вы с театром в странных отношениях?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: В странных отношениях. Я к театру никогда особого интереса не испытывала. И только недавно стала заглядывать туда. И мне понравилось, знаете.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Вы сказали, что вы не профессионал в театре и даже не любитель, что у вас с ним странные отношения. А какой театр вы предпочитаете?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Мне не нужен театр «Театр». Я ненавижу всякие шторки, рюши… Мне нужна табуреточка и человечек, который сидит и что-то рассказывает про себя. Такой театр я люблю, про человека. Вот вы у меня сейчас берете интервью…. Мне жанр интервью очень нравится. Я люблю передачи, где люди просто сидят и разговаривают. Когда попадается человек  интересный, я могу несколько раз пересматривать, следить за его реакцией, за тем, как он отвечает, что он не произносит, о чем думает. Самое интересное, когда человек рассказывает про себя. Например, что ему снится по ночам. Какому-нибудь водителю автобуса, или бабушке – дежурной у эскалатора в метро, или космонавту. Что им всем снится? В театре.doc такое, я знаю, делают. Человек зрителям рассказывает свою частную историю.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Я читала несколько ваших пьес, когда готовилась к интервью. Ну, помимо «Лёхи», - «Who is absent today?», «Тапку» и детскую пьесу «Всего лишь игра». У меня сложилось впечатление, что у главных героев нет контакта с миром или какие-то проблемы с этим контактом. Эти пьесы довольно депрессивные, они об одиночестве, о том, что нет счастья, любви, поэтому я решил повеситься, жена ушла, собака умерла… Почему такие проблемы с социумом у героев?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Да, так получается, да... Я не могу сказать, что писать депрессивные пьесы – моя цель, но так получается. В целом, мне кажется, судьба ко мне добра. Никак супер-потрясений не было, все, в принципе, внешне у меня нормально. Даже странно, да? Хотя сейчас я уже исправляюсь, пытаюсь написать комедию.

ЮЛИЯ ШУМОВА: В других ваших пьесах персонажи и события вымышленные?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Нет, почти все истории попали в пьесы из жизни. Главный герой – этот мальчик – из детской пьесы «Всего лишь игра», я его знаю. Он мне всю эту историю рассказал, как он сидел на берегу лужи и рассматривал муравьев, и так проходили его летние дни. Он просто сидел и скучал. Я тоже в детстве сидела подолгу и скучала, дни были очень длинные. В детстве такое ощущение было, что день не заканчивается, особенно летом. Ты сидишь и сидишь, сидишь и сидишь, потом сходишь куда-нибудь и опять сидишь. Времени еще только одиннадцать утра, а ты уже жизнь прожил. А сейчас наоборот все. Быстро.

("Ремарка"-2016. Читка пьесы Ю. Поспеловой "Лёха". Режиссёр - А. Горбатый. Фото Д. Пичугиной)

ЮЛИЯ ШУМОВА:  Вы представляете ваши тексты на сцене, когда пишете? Как бы это поставили, кто бы это мог поставить.

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я об этом в последнее время задумываюсь серьезно, потому что у меня ни одной постановки до сих пор нет. Раньше я писала пьесы на 50 действующих лиц и не думала, кто и как это будет ставить. Мы сейчас с одним режиссером обсуждаем, как сделать пьесу, где больше 50-ти персонажей. Он хочет это поставить. Очень отважный человек. Он еще и кинорежиссер, поэтому хочет некоторые куски просто снять и на экране показать. В последнее время, я все же стараюсь учитывать возможности театра. У меня образования специального нет, поэтому с технической стороны я не знала… А сейчас я уже стала немного вникать, на своих ошибках учиться.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Вы пишете для камерного формата?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Формат, мне кажется, определяется режиссером. Он читает текст и решает, как его поставить, как камерную историю или историю для большой сцены. Мне все равно, как режиссер это сделает. Моя работа – написать. Если режиссеру понравился текст, он может делать с ним что хочет.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Что хочет? Вы спокойно относитесь ко вмешательству режиссера в текст?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Ну конечно! Если какая-то идея в пьесе режиссера зацепила, пускай делает, что хочет, пускай «вмешивается». Это же его спектакль. Мое – только текст, а то, что увидит зритель – в большей степени режиссерская работа. Это его видение, он же через себя это пропускает, он не обслуживает драматурга. Драматург – это буковки, а режиссер – это уже некий объем. Мне так кажется.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Но ведь пьеса – это не просто какая-то идея, за которую режиссер ухватился. Взять того же «Лёху». Что сможет сделать режиссер, не будь у него формы, в которую вы облачили этот текст… Пьеса очень самодостаточная, у нее довольно жесткие рамки и не так много свободы в ней.

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я знаю, что в Питере делали «Лёху» - человек стоял на сцене и читал рэп. Еще одна идея была – сделать это в виде комикса. Можно вообще без слов (смеется).

ЮЛИЯ ШУМОВА: Первая попытка – сразу лонг-лист «Евразии», в шорт-листах и в финалистах вы часто появляетесь на разных конкурсах. После многих конкурсов есть читки. Были какие-то очень запоминающиеся, яркие истории, когда вы на свою пьесу совсем по-другому посмотрели? Вообще, что для вас фестивальная читка?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я не очень люблю читки своих текстов, потому что я все время отслеживаю ошибки. А из запоминающихся… в Питере в Театре комедии, это был Володинский фестиваль, была читка пьесы «Серые мальчики». Читать ее еще выносимо как-то, а вот в театре надо постараться сделать. Ставила читку режиссер из ЦИМа Ольга Соротокина. Она молодец, она пыталась с этим текстом побороться. Читка происходила в вытянутом коридоре и поместиться в этом коридоре могло человек 25. Зрители сидели друг напротив друга как в вагоне метро, потому что одной из локаций пьесы является метро. В общем, загнали всех в этот коридор, там душно было. Я сидела в уголке, мне было очень жарко, я еще и волновалась. И я наблюдала за реакцией зрителей. Многие спали, просто сидели и дремали. А так как не все зрители попали на читку из-за того, что мест было недостаточно, то второй раз это все прогнали. И я тоже сидела и смотрела, и тоже народ кемарил. Оживлялись они только когда таджик, уборщик в метро, персонаж пьесы, говорил "просьба сообщать о лисах в пачкающей одежде, курящих или занимающихся попрошайничеством". Он это повторял несколько раз по ходу пьесы. О лисах. И народ просыпался.  После читки обсуждение было, говорили разное. Кто-то говорил, что пьеса аутичная, автор – аутист, герои – аутисты. А кто-то говорил – это Пруст, такая вязь из слов. Эту читку я запомнила. А так читка для меня – это возможность представить текст и получить обратную связь. Да.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Какую из своих пьес вы считаете самой удачной?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Я думаю, детские пьесы. Они мне больше нравятся. Хотя они мучительно получаются. У меня их несколько. И сейчас я работаю над детской пьесой. Она называется «Маленький Сохатый». Про лосенка, у которого вовремя не выросли рога. Пока идеальной пьесы, чтоб мне нравилась от начала до конца, нет. Есть куски, которые мне нравятся. Я написала благодаря лаборатории, её устраивал Московский областной театр кукол, пьесу про зверей на Великой Отечественной войне. Война глазами собаки городской, у которой хозяин ушел на фронт, и эта собака попадает в деревню к животным, к козе и гусю, которые сидят в холодном сарае и слушают звуки и пытаются понять, что происходит, почему нет еды, почему в их сарае стало холодно, и что это за громкие звуки стали раздаваться. Для них война в этом. Для них это «бах-бах-бах», пьеса так и называется - «Бах-бах-бах!». И вот эти животные, собака, коза и гусь – попадают на фронт и пытаются вобще понять, что такое война. Звери в театре или в литературе – это дети, то есть ребенок ассоциирует себя с животным. Была попытка понять, что такое война с точки зрения ребенка. Для взрослого более или менее это понятно, хотя тоже не совсем. Тебя куда-то везут, дают тебе оружие и ты идешь что-то орешь, и погибаешь. Или возвращаешься домой, а потом всю жизнь думаешь, что это такое было. А что переживает ребенок, у которого папа ушел на фронт, допустим? Как он понимает, что такое фронт, что значит убить, или умереть. Мне очень понравилась работа над этим текстом, хотя он не сразу получался, я его переделывала раз 500, наверное. Эскиз делали в Самаре, в СамАрте. Мне детские тексты сейчас хочется писать.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Вам хочется поговорить с детьми о чем-то серьезном или вам просто нравится самой в этом процессе написания детской пьесы находиться? И как писать для ребенка? Это же какие-то другие правила, другой язык.

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: У меня педагогическое образование, я год в школе работала и в музее я шесть лет уже работаю, с детьми в основном. Каждый день ты видишь в среднем сто детей, от дошкольников до студентов. Я представляю себе, что такое ребенок, я за ним наблюдаю. С другой стороны, я помню себя в детстве довольно хорошо. Я не собираюсь никого ничему научить. Просто поговорить, думаю – это важно. Дети они же какие-то травмированные все. Взрослым быть гораздо круче. Я бы не хотела вернуться обратно в детство, хотя не могу сказать, что у меня было плохое детство. Обычно детство. Но в детстве тяжело жить, ты еще маленький, а мир большой.

Детство – ужасный период, который надо пережить и забыть. Но ты никогда не забудешь, если только у тебя память не отшибёт. Ты никогда не забудешь, потому что в детстве все переживают какую-то травму очень большую. Не в буквальном смысле, что тебя избивают, кто-то умирает, ты весь такой заброшенный… В смысле, ты еще совсем маленький и тебя пытаюстся загнать куда-то постоянно, какие-то рамки, обязанности, что-то тебе все говорят со всех сторон, а ты еще не способен все это воспринять. А то, что начинается лет в одиннадцать-двенадцать… Подростковый возраст  - это ад. Ребенку надо, наверное, помочь, сказать, что это все не навсегда, что это закончиться лет так в двадцать пять. «Крепись ребенок» надо ему сказать, или даже написать крупными буквами и повесить над столом, за которым он сидит и учит какую-нибудь долбаную физику. Да, школа наша – это отдельная тема. Короче я против школы.

ЮЛИЯ ШУМОВА: Против школы как системы образования?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Одиннадцать лет сидеть в школе, зачем это нужно? Ребенок идет в школу – он уже умеет читать, считать и писать. Он уже все знает. Я не хотела бы туда вернуться. Хотя находясь внутри этого процесса, процесса взросления, можно найти какие-то спасительные вещи. Можно, например, книжечку почитать хорошую, иногда люди интересные, важные попадаются. Среди взрослых же много дураков, а ребенок думает, что все взрослые умные и всё знают, как они говорят, так я и буду делать. А это не так. Но, иногда попадаются хорошие и это счастье, когда есть человек, который тебе действительно важен, на которого ты хочешь быть похож, к которому прислушиваешься. Так что не все так плохо!

ЮЛИЯ ШУМОВА: Вы участвуете во многих конкурсах. Много современной драматургии читаете?

ЮЛИЯ ПОСПЕЛОВА: Да, я читаю. За некоторыми авторами слежу в развитии, так сказать.  Мне интересно разбираться в том, как сделан текст. Некоторые тексты настолько хороши, что кажется, человек такое написать не может, непонятно как это сделано. А некоторые тексты ты читаешь и видишь конструкцию. Такие тексты в педагогических целях хорошо читать, чтобы учиться. Из современных авторов я, например, люблю Максима Курочкина. Он особенный. И как автор, и как человек. Я таких, как он, больше не встречала. Он очень хорошо говорит. Всегда что-то очень точное и важное. И тексты его тоже… Я недавно ходила в Театр имени Покровского на оперу по его тексту. Пьеса называется «Титий Безупречный». Мирзоев поставил оперу. Это очень круто! Мне кажется, главный посыл режиссера и драматурга – сказать, что все возможно. Это некий крик о свободе. Становится понятно, что в театре можно все или почти все. Меня это поразило. Все можно! Можно в буквальном смысле вырвать глаза и вставить их другому человеку или украсить ими пиджак как брошью.

Пряжко мне нравится. Мне нравится какая-то непонятная муть, сквозь которую приходится пробираться, когда читаешь его пьесы. Не надо мне этих схем четких, чтоб герой менялся – вот он один, а в конце он должен измениться, пройти через препятствия непреодолимые, все должно развиться, у каждого героя своя линия… Уже перенасыщение есть. Хочется чего-то другого, нового. Просто люди сидят и болтают всю пьесу. А в конце из этого мусора, из этих, на первый взгляд, ничего не означающих фраз, рождается что-то очень важное. Такие мне нравятся пьесы.

Наверх