Новости

Три возраста в пьесах Керен Климовски:неповторимые пути взросления

В тех пьесах Керен Климовски, где главное действующее лицо – ребёнок или подросток, тема взросления становится ключевой. Поиск внутреннего стержня, который помогает заново собрать себя, когда мир взрослых вдруг распадается на осколки, состоящие из непонятных вещей и ситуаций, — это всегда сложный процесс с непредсказуемым результатом. Стрела времени нечасто соглашается лететь прямо в цель, постепенно приводя человека ко всё большей осознанности. Можно принять решение и двигаться вперед, а можно застрять в кольцах воспоминаний, перепрыгивая из одного состояния в другое не по своей воле, а по инерции эмоций и ассоциативной памяти.

Керен Климовски (фото из личного архива)

Так в «Дыне» двадцатилетняя Дина, оказавшись во сне рядом со своими родителями, становится то ребёнком, то вновь девушкой. А родители, удобно устроившись на высоком дереве, бурно обсуждают, от кого дочь унаследовала лучшие качества, продолжают делить её на дольки как любимую дыню, произведённую ими на свет. Жизнь и состояние Дины очень волнуют старших, но лишь тогда, когда они чувствуют, что могут повлиять родительским советом или продемонстрировать друг другу свою значимость для ребёнка. Они сидят рядом, хоть и на разных ветках, и могут объединить аргументы, чтобы защититься от колкостей Дины. И тут же начать бросать друг в друга орехи, сорванные с дерева, – почему бы нет? Во сне можно всё даже хулиганить, не опасаясь за родительский авторитет. Но и здесь мама и папа продолжают обвинять друг друга во множестве недостатков и выяснять, кто же из них всё-таки занял лучшую ветку. Дине знакомы эти бесконечные споры, и она помнит, как мама и папа разводились, хотя поначалу и пытается делать вид, будто почти всё забыла. Ей было тогда семь лет – только или уже? Взрослые иногда думают, что память в этом возрасте почти всё упускает, и события, значимые для мира старших, остаются за пределами детского внимания. Но эта логика работает и в обратную сторону: какой-то эпизод или образ, кажущийся старшим незначительным, прочно встраивается в детскую картину мира, оставляя глубокий эмоциональный отпечаток.

И в «Дыне» драматург с бережной внимательностью показывает нам маленькие детали, из которых складывается нежность, привязанность и страх утраты близкого человека. Образная поэтичность детского сознания придаёт сценам, рассказанным от лица девочки, неожиданную чёткость и остроту, сиюминутность переживания. Вот папин запах в шкафу остался, а вешалки освободились – можно увидеть в опустевшем пространстве войну с марсианами и надеяться, что папа когда-нибудь вернётся. А ещё – бояться, что если чей-нибудь чужой отец вдруг притронется к этим вешалкам, то он заразится и тоже уйдёт из своей семьи. Через неделю вешалки исчезнут и придёт понимание, что папа будет жить где-то в другом месте. Непонятная сила навсегда забрала папу из привычного мира: «навсегда» слишком похоже на «смерть». И когда Дина попытается понять, где же смерть прячется, окажется, что она совсем близко – в венах у запястья, синими змейками ползёт по руке. И нужно беречь любимого человека, очень внимательно следить за тем, чтобы змейки не проснулись, не укусили… Но мама и папа продолжают вопить фамилии любимых писателей, растаскивая по кучкам совместно нажитую библиотеку со всей доступной им страстью. И несмотря на это, Дина не утрачивает доверия к ним, может рассказать о том, какой мальчик ей нравится и почему с кем-то её связывают лишь деловые отношения, а с кем-то – настоящая любовь. Дине хочется разделить с любимым мальчиком весь мир, каждую тайну – и в том, как серьёзно она говорит об этом, как описывает первую ссору и примирение, проявляется та самая безграничная открытость, которую каждому родителю хотя бы иногда так хочется защитить, запеленать, лишить той свободы, которая может поранить… Но Дина уже выросла и живёт отдельно, родители могут разве что спеть ей колыбельную, чтобы дочь увидела другой сон. Она сначала пытается сопротивляться, но быстро понимает, что выбора нет. В простых словах короткой колыбельной, завершающей пьесу, светится тревожная нежность, которая не отпускает никогда – даже если твой вкусный дынный ребёнок уже давно стал взрослой женщиной.   

В первой ремарке мама и папа описаны как «большие куклы или актеры, которых не отличишь от кукол». В дальнейшем сходство родителей с куклами больше нигде не упоминается, но природа текста созвучна кукольному театру. В пьесе есть два плана действия, однако, они возникают вовсе не за счёт жёсткости структуры пьесы. С одной стороны, время для Дины и её родителей течёт совершенно-по разному, с другой – персонажи существуют в едином сюжете сна и находятся в непрерывном диалоге. Несмотря на динамичность сцен, в пьесе достаточно воздуха, пространства режиссёрской свободы для того, чтобы найти и придумать точки перехода между кукольными сценами и живым планом. «Родительские фигуры», приснившиеся девушке, упорно повторяющие привычные ей с детства фразы и до сих пор эмоционально проживающие давно принятые решения, своим автоматизмом действительно напоминают кукол, послушных руке артиста. А сама Дина – живая, умеющая делать самостоятельные выводы, не повторяя жизненные сценарии старших, в язвительном ехидстве ничуть не уступающая маме и папе. И она же – девочка, которая когда-то ощущала, что находится в центре родительской вселенной, пыталась принять ответственность за всё происходящее и придумывала себе самые невероятные задания, чтобы сохранить семью. При всём стремлении быть рядом и оберегать друг друга эти два мира больше не станут одним целым – образы родителей не превратятся в реальных людей, а Дина никогда не забудет те открытия, которые она сделала в семь лет. Принципиальное различие природы персонажей и гибкость законов пространства и времени в сновидении открывают интересные возможности для кукольного театра

Но делать акцент на разъединённости поколений при работе над «Дыней» совсем не обязательно. В эскизе, показанном детской театральной мастерской «Гвозди» из Пскова (на сегодняшний день, к сожалению, уже не существующей) основой работы стало принципиально иное сценическое решение. Показ состоялся 21-го апреля 2018 года в Белом зале Петербургского государственного детского музыкального театра «Зазеркалье», – в рамках лаборатории современной драматургии для детей и подростков, – а пьеса стала победительницей номинации «Маленькая Ремарка».

Фото с репетиции псковской "Дыни". реж - Евгения Львова

Псковская «Дыня», заявленная как эскиз, по сути – готовый спектакль, потребовавший большой смелости ото всех непрофессиональных актёров, принимавших в ней участие. Группа взрослых (трое пап, трое мам) и группа подростков в течение всего спектакля энергично взаимодействовали: спорили, объединялись, разделялись, боролись, договаривались, но при активном перемещении по сцене ощущения хаотичности не возникало, у каждого эпизода было продуманное композиционное и пластическое решение. Речевые повторы (особенно частые в сценах споров родителей) тоже были частью композиции и атмосферы спектакля. Поскольку в пьесе одной из ключевых является тема воспоминаний и повторяемости многих бытовых споров, важно было передать это неотъемлемое свойство памяти застревать на эмоционально заряженных моментах, тщательно пережёвывать их на разные интонационные лады. В некоторых сценах, где нужно было передать настроение текста не через эмоциональность и тактильный контакт, а через отстранение и родительскую самоиронию, использовались видеоролики (проецировались на белый экран позади сцены). В них мужчина читал пьесу, сидя за письменным столом. Лица не видно, но руки, периодически подчёркивающие отдельные фразы или слова, и короткие комментарии-междометия передавали отношение чтеца к тексту. А в финале спектакля показали небольшое видео с моментами творческого процесса.

Режиссёр Евгения Львова, педагог по актёрскому мастерству Денис Золотарёв и психолог Юлия Заремская сумели, работая вместе с актёрами над сложным материалом, создать пространство доверия и ещё – весёлой лёгкости, возникавшей в репетиционных перерывах и отразившейся в последнем видео. Благодаря этому в спектакле была проявлена искренность пьесы во всех её болевых точках и индивидуальность каждого актёра, даже если это маленький выход и несколько реплик. И родители, и подростки отмечали на обсуждении после показа, что во время репетиций стали лучше понимать друг друга, хотя некоторым родителям было поначалу сложно решиться на театральный эксперимент. А опыт взаимопонимания – это и есть опыт взросления.                                                                                                 

 «Красная каска» – неожиданно откровенный разговор об инициации, через которую проходит каждый, столкнувшийся в своей судьбе со смертью любимого родственника. Момент осознания окончательного ухода близкого человека – всегда потрясение, резкая внутренняя перестройка. А для девочки-подростка, остро сознающей нежелание соответствовать культурным стереотипам своего возраста и гендера (любить розовое и фей, бояться мертвецов, смотреть телевизор, влюбляться в мальчиков, сплетничать с девочками), не ощущающей поддержки ни со стороны одноклассников, ни со стороны взрослых, смерть единственного союзника – бабушки – может оказаться полным крахом.

Красная каска как символ желанной профессии пожарного становится прозвищем главной героини. Ни у кого из остальных персонажей нет собственного имени – это просто мама, папа, бабушка… и говорящий серый волк «средних лет», воображаемый друг девочки. Только обаятельный хвостатый товарищ может спасти Каску от одиночества, когда рядом нет бабушки. Он всегда внимательно и терпеливо выслушает, даже если тема кажется ему неловкой. Например, когда речь заходит о груди, с появлением которой закончатся детство и лёгкость… Ещё от постоянного ощущения одиночества немного спасает каска – первое материальное воплощение мечты о дружбе-борьбе с огнём, подарок бабушки. На ней есть защита для лица, можно закрыться от всего мира, если чувствуешь, что никто не хочет смотреть тебе в глаза. Ко всеобщей неприязни в школе девочка уже привыкла, но даже отец, сидя с ней за обеденным столом, избегает зрительного контакта. Он не может скрыть вырастающий из непонимания страх перед дочерью. Мама тоже испытывает этот страх, но защищается от него ложью. Она придумала для телефонных разговоров другую версию дочери – такую, про которую ничего не нужно объяснять, потому что воображаемая девочка никак не отличается от других, любит фей и дружит со всеми одноклассниками. Настоящая Каска слышит эти разговоры и решает, что мир взрослых держится на лжи. Последняя надежда девочки – вновь на бабушку. Внутренний запрос на правду становится главным нервным узлом пьесы.

Но выясняется, что бабушка тоже умеет притворяться. Она не видит волка, которого внучка привела знакомиться, хотя очень старается быть вежливой и гостеприимной. Осознав, что даже верная подруга из мира взрослых пыталась её обмануть, девочка взрывается и убегает. Ещё по пути домой ей становится неловко за поступок и брошенные сгоряча слова. Вместе с волком они решают, что надо завтра же вернуться и извиниться. А дома отец пытается убедить дочь снять каску, потому что сам вид этого предмета вызывает у папы фобию. Взбешённый неповиновением и собственным бессилием что-либо изменить в непонятной ситуации, он запрещает девочке общаться с бабушкой до тех пор, пока она не снимет каску. Но подросток не может отказаться от единственной формы защиты, когда враждебный мир взрослых прорывается к нему отовсюду – снаружи и изнутри. В этом мире честным кажется лишь огонь – в своих ничем не прикрытых притязаниях пожрать всё, до чего сможет дотянуться. Протест и ощущение тупика выливается в решение (принятое по подсказке волка) отказаться от пищи, чтобы никогда не вырасти.

После эскиза и обсуждения "Красной каски" в Уфимском ТЮЗе. Второй слева в среднем ряду - автор статьи Егор Сидорук, рядом с ним - художественный руководитель театра, режиссёр Полина Шабаева.

В тот же вечер бабушка попадает в больницу. Папе приходится отменить наказание, и девочка получает возможность попросить прощения. Под конец разговора в больничной палате Каска немного оттаивает и даже смеётся, однако начинает голодовку, не обсудив это с бабушкой. Известие из больницы о её смерти переворачивает всё, оказывается не только трауром, но и точкой принятия решения. Девочка, не желающая взрослеть, страстно отвергающая возрастные изменения в теле, пережив шок утраты, осознаёт, что единственный путь к её мечте – подружиться с огнём, стать пожарной, спасать людей – лежит через примирение с необходимостью изменяться и расти, через взросление. Диалог девочки с воображаемым другом о сущности огня и тушении пожаров – замечательный пример не только первого самоопределения, но и разговора о красоте, её месте в мире и об изменчивости форм прекрасного. Внутренняя энергия, до этого направленная лишь на безрезультатный протест против подстерегающей везде лжи, будто прорывает плотину и превращается в пламенную целеустремлённость прожить жизнь, реализовать себя. Девочка вновь начинает есть, а в предпоследней сцене перестаёт видеть волка. Взросление пришло, как только она перестала его бояться, инициация состоялась.

Эскиз по этой пьесе (режиссёр – Рима Харисова) был показан 28 ноября 2018 года на сцене Уфимского ТЮЗа в рамках второго этапа семинара-лаборатории драматургии и режиссуры для детей и подростков «Мастерская сказок». Первый этап проходил с 14 по 17 сентября и состоял из читок и обсуждений пьес, присланных на лабораторию.  

Режиссёр не стала пытаться показать в эскизе все ключевые события сюжета, для постановки взяла часть текста – до того момента, когда волк говорит девочке, что знает способ не взрослеть (сам способ не проговаривается). Игра Асхата Накиева – это очень точно найденная мера и форма актёрского обаяния. Волк уверенно и мягко, без напряжения держится на позиции воображаемого друга, с которым делится сокровенным подросток, находящийся на грани нервного срыва. Ни в одной сцене не происходит соскальзывания в неподходящий тексту тон. Роль – с учётом границ эскиза – выглядит вполне готовой. Главной героине было намного сложнее – чувствовалось, что двенадцатилетняя Валерия Протасова (воспитанница студии творческого развития детей «Хахачу», созданной на платформе ассоциации «Оперение») пока не готова впустить в себя, осознать внутренний надлом бунтарки в красной каске. Беззащитность и радостная открытость актрисы прорывалась сквозь всю тяжесть слов, будто постоянно вступая в спор с текстом.

Конечно, режиссёрское решение многих сложных сцен осталось за пределами задач эскиза. Возможно, некоторые детали постановки будут дорабатываться или изменяться. Но, несмотря на противоречия и сложности, у всей команды, принимавшей участие в показе, есть стремление к поиску резонирующих с пьесой творческих решений. Очень хочется, чтобы прекрасная и сложная работа не застывала в форме заготовки, а стала частью репертуара Уфимского ТЮЗа.

У пьесы «Мой папа – Питер Пэн» очень простая завязка: рассказчик говорит о том, что мечтает попасть в личное прошлое, чтобы поговорить с самим собой в шестилетнем возрасте. Из его воспоминаний и реплик внутреннего ребёнка постепенно складывается история взаимоотношений с отцом. Однажды, спасая родительский авторитет, пошатнувшийся из-за неприятного разговора сына с учительницей в школе, папа рассказал Дане, что он – Питер Пэн и сам написал книгу о приключениях на острове Нетинебудет. С тех пор любой свой промах отец объяснял тем, что он не вырос, а каждое исчезновение из дома на несколько дней неотложными делами на острове. Даня верил, но и для папы это почти перестало быть игрой. Он всегда жил так, будто мог улететь в волшебный, защищённый ото всех назойливых проблем мир. Не делал почти ничего, чтобы получить работу, а если и делал, то всё срывалось в последний момент. Вкладывал деньги, заработанные женой, в сомнительные проекты и терял всё до копейки. Все эти происшествия выматывали маму, но для Дани папа оставался прекрасным и необыкновенным. Возможно, ему не везёт на пробах, – или он ведёт себя вызывающе, не умея проявить терпение, стремясь получить желаемую роль тут же, сию минуту, – зато среди своих папа легко мог создать настроение смелого полёта мысли, беззаботности и постоянной игры, в которую хочется вернуться, и не только для доверчивого сына, но и для всех, кто оказывается рядом. Несмотря на частый паралич воли перед вызовами жизни, у отца есть собственная сила убеждения. Он дважды помогает сыну преодолеть страх: сначала перед дракой, потом – перед пауками. С ними связана отдельная история: когда Даня признался, что боится пауков, отец вручил ему пузырёк со средством от страха. Объяснил: надо полюбить то, чего боишься. И средство подействовало, Даня приручил паучка Кузю. Поэтому однажды папа решил выйти с сыном на площадь и продавать пузырьки как ещё не поступившее на рынок средство. В итоге, продавца «незапатентованного изобретения» арестовали и посадили на пятнадцать суток, а ребёнка привела домой учительница, видевшая всё произошедшее на площади. Вернувшись домой, отец всё же передал наследнику последний пузырёк со средством, и подарок пролежал где-то много лет.

Когда Дане исполнилось семь, он всё-таки уговорил папу провести первый урок полёта. Отец поставил его на подоконник возле открытой форточки и стал рассказывать о ветре свободы, лижущем пятки… И тут в комнату зашла мама. Вспыхнула ссора, Дане, естественно, запрещено было взбираться на подоконник, а через пару месяцев родители разошлись. Папа стал появляться в жизни Дани гораздо реже, чем тому хотелось бы. Но в тёплое время года они много гуляли по пути из школы. Как-то раз отец уговорил учительницу присоединиться к ним. Мальчик запомнил эту прогулку с играми и болтовнёй как радость. Зайдя в подъезд, он вспомнил, что надо срочно кое-что спросить у отца, выбежал из дома и увидел, как папа целуется с учительницей. Пытаясь оправдаться перед Даней, отец забежал за ним в квартиру, но сын сказал, что больше не верит ни одному слову. Тогда папа решил доказать, что он всё же умеет летать, и выпрыгнул из окна. Мама вовремя подхватила мальчика и не дала ему посмотреть на асфальт. А потом сказала, что тело не нашли. Но и спустя много лет Даня будет жить с чувством вины за то, что своим обвинением во лжи спровоцировал папу на прыжок. Перебирая в памяти всю цепочку событий, рассказчик поймёт, что папу было невозможно остановить, и лучшее, что можно сделать для него – сохранить добрую память. Честно вспоминать всё, а не только плохое. Тогда рассказчик достанет из кармана то самое средство и выпьет его, чтобы освободиться от страха забыть отца. 

Читка пьесы в Белом зале театра «Зазеркалье», состоявшаяся 24 апреля этого года в рамках финала «Маленькой Ремарки 2018/19», сделала особенно заметной одну черту образа папы: он при всей своей слабости и неумении держать слово, невероятно обаятелен. Серьёзная актёрская работа Юрия Сташина вскрыла внутреннюю энергию персонажа, и в этой сценической интерпретации именно отец стал центром пьесы. Настоящий, живой талант, искреннее увлечение жизнью и игрой прорывалось сквозь все манипулятивные реплики, и становилось понятно, почему повзрослевший сын до сих пор любит его, несмотря на всю пережитую боль. Благодаря этой зримой любви питьё из пузырька в финале ощущалось как осознанное отпускание тяжёлых воспоминаний и прощение близкого человека

"Мой папа - Питер Пэн" в театре "Сатирикон". Режиссёр - Надя Кубайлат. Фото с сайта театра.

А на сцене московского театра «Сатирикон» режиссёр Надя Кубайлат и художник Денис Сазонов создали очень интересное пространство, отображающее внутренний мир вспоминающего рассказчика. Три непривычно сочных цвета – красный, жёлтый и белый – составляют палитру спектакля. Белый – для ребёнка (Алина Доценко), жёлтый – для стен и старших персонажей, а человек в красном олицетворяет механизм памяти, того самого внутреннего наблюдателя, который помогает каждому из нас выныривать из воспоминания и переключаться с мысли на мысль. И тут он выполняет ту же самую функцию, двигает сюжет вперёд, словом «дальше» переключая с эпизода на эпизод. Несмотря на присутствие «регулировщика», повторов очень много (не только речевых, как в псковской «Дыне», но и мизансценических) и всё же сценическое время остаётся удивительно плотным, спрессованным – спектакль длится всего семьдесят минут. В тексте много сокращений, но ни одна важная сцена не вырезана. Каждый эпизод пронизан ощущением двух противоположных свойств времени – быстротечности и тягучести. Когда отец учит сына драться и объясняет ему, что битва похожа на танец, отточенность их движений спина к спине вызывает чувство, что оба они застряли в часовом механизме, стали его шестерёнками, и ребёнок теперь упорно пытается прокрутить стрелки назад, чтобы вернуться в прошлое к отцу, но часы никак не поддаются… Музыки в спектакле немного – в некоторые моменты ловишь себя на желании, чтобы её было больше, поскольку режиссёр хорошо чувствует не только темп, но и эмоциональный заряд текста. Звук здесь всегда не просто комментирует действие, а придаёт ему дополнительную глубину. Например, в эпизоде после поцелуя папы и учительницы, когда мальчик забегает обратно в квартиру и пытается выпустить своё потрясение увиденным через движение, – то падает на спину, то пытается принять позу эмбриона, то вновь вскакивает, – рваный немелодичный ритм прекрасно дополняет пластику актрисы. Этот момент становится самым болезненным в спектакле. И здесь финальная сцена не даёт той психотерапевтической разрядки, которая возникла на петербургской читке. Но это не значит, будто в спектакле что-то упущено, а лишь в очередной раз подчёркивает полифоничность пьесы. Честность в разговоре о том, как ребёнок переживает неискренность и утрату, сочетается здесь, как и во всех пьесах Климовски, с желанием услышать правду каждого персонажа. Внимательное сочувствие к человеку даже в моменты откровенной лжи остаётся ведущей интонацией истории, но и звенящая боль от его поступков никуда не уходит, не может полностью изгладиться из памяти. Поэтому эмоциональные акценты могут расставляться и восприниматься совершенно по-разному в каждой постановке.

"Мой папа - Питер Пэн" в театре "Сатирикон". Режиссёр - Надя Кубайлат. Фото с сайта театра.

Если родители в своей инфантильности доходят до пугающей степени (иногда полностью теряя волю к преодолению обстоятельств и жизнеспособность), тогда подросткам и молодым людям приходится самостоятельно искать пути взросления. Недаром Красная Каска говорит волку в начале пьесы: «Я бы хотела из детства сразу в старость, а через взрослость – перепрыгнуть…» Лишь бабушка сумела обрести внутреннюю свободу: она может позволить себе не вступать в ненужные споры с папой, изображая глухоту и не боясь показаться глупой, не подгоняет образ внучки под собственные ожидания, а просто помогает ей, в меру своего понимания, стараясь быть чутким другом. Но дело тут не в том, что бабушка стара, а родители ещё не прожили достаточное количество лет. Просто бабушка прошла тот путь, в начале которого стоит Каска. А мама и папа так и не смогли найти собственную дорогу, их взрослость и взросление не совпали. Поэтому мама выдумывает «телефонную дочку», а папа так быстро теряется в стрессовых ситуациях и привык считать себя жертвой – чего угодно: непослушания Каски, переезда в другой город и паузы в карьере, вымышленных интриг тёщи… Но это вовсе не значит, будто они глупы или не любят дочь. Они во власти страхов и нельзя сказать, почему так произошло: сколько в их жизни было отменённых решений, недостигнутых целей и забытых надежд. Нельзя ничего изменить в чужом прошлом, какой бы жаркий огонь внутри тебя ни горел. Но можно принять родителей вместе со всеми страхами. Почувствовать, что их речевые автоматизмы, заблуждения, ссоры – чаще всего не осознанный выбор, а лишь следствие всё того же непонимания. Если увидеть их сильные и слабые стороны, понять, что для любви вовсе необязательно тащить на себе всю вину и ответственность за поступки других людей, тогда станет меньше одиночества и больше свободы. Именно этой работой заняты Дина и Даня в своих воспоминаниях. Отпустить негативный опыт родителей, больше не дышать их болью, чтобы хватило сил прожить свою, а не чужую жизнь – одна из главных задач взросления. В каждой пьесе Климовски главный герой находит неповторимое решение для неё. Пройдя круги гнева и отчаяния, недоверия и обид, повзрослевший человек отказывается от обвинений и достигает примирения со всеми, кто был рядом, пока он рос. Надеюсь, что эти истории о вдумчивой, кропотливой и страстной работе души ради обретения личной сути будут и дальше находить свои театры в разных городах России.

Автор текста Егор Сидорук

Наверх